Анна Харламенко
Буджакская степь в начале июня совершает своё ежегодное, тихое чудо и превращается в бескрайнее серебряное море. Под порывами горячего ветра волнами колышется ковыль — самая мистическая и поэтичная трава наших краёв.
Тот, кто не видел её в этот краткий и пронзительный час, едва ли поймёт, как земля может в одночасье отречься от своей вековой, иссушающей тяжести. Степь перестаёт быть просто равниной под палящим солнцем. Она оживает, трогается с места, колышется, превращаясь в безбрежное море белых, пенистых волн. И рождает в сердце путника два образа.
Первый: СЕРЕБРЯНОЕ ЭХО
Вытянутые к высокому небу соцветия-свечки так волнительно легки, светлы и до странности загадочны, что человек, случайно зашедший на окраину этого серебряного океана, замирает в нерешительности. Перед ним расстилается такое чистое, облачное пространство, что ступить в него нога не поднимается. Кажется, сделаешь шаг — и нарушишь хрупкую графику земного неба, утонешь в его шелковистой пене.
Ковыль пахнет не так, как лесные цветы или ухоженные садовые клумбы. Его запах строг, неуловим и полон горького достоинства. Это густой, пряный настой полуденного зноя, остывшей за ночь кремнистой земли, терпкой полыни и едва заметной, щемящей свежести, которую приносит предрассветный ветер. Это — запах самого времени, оставленного один на один со степным простором.
Интересный факт: когда ковыль колышется над миром, в небе никогда не бывает больших птиц. Они не выносят слепящей белизны внизу. А вот жаворонки, наоборот, замирают над самой ковыльной пеной и кричат так тонко и жалобно, словно боятся, что серебряное море вдруг замолкнет — и тогда весь свет оглохнет навсегда.
Мама говорила мне в детстве: «Ковыль нужно слушать». Я слушаю.
Если прийти в степь на закате, когда ветер утихает, лечь лицом к небу и научиться понимать этот вкрадчивый, шуршащий шёпот, можно унести в лукошке много удивительного и важного.
О чём же шепчет ковыльное море в эти июньские сумерки?
О трещинах земли, изнывающей от жажды под палящим солнцем. О звёздах, ведущих бесконечный спор, кто ярче сияет. О тягучем мотиве старой гагаузской песни — той самой, что поют мамы детям на ночь.
Мерцая пеплом и серебром, ковыль скрывает древний оберег, зарытый гайдуком под корнями дикой груши; первую, робкую, до слёз нерешительную любовную исповедь, сказанную у каменного журавля, обомлевшего от степной тишины.
В его шёлке, влажном от росы, навечно запутались эхо девчачьих голосов, гадающих на суженого. Горький вздох художника, который так и не смог подобрать краску, чтобы передать зыбкий, плывущий, непостижимый серебряный свет июньских ковыльных сумерек.
Под его седыми волнами скрыты чаяния древних кочевников, тихие слёзы крестьянских матерей, нехитрые думы безвестных пастухов.
Ковыль — живой летописец Буджака. Он, как чуткая мембрана, веками впитывал в себя истории, вздохи, судьбы. И ревностно всё это оберегает, никогда не выдаёт своих секретов напрямую, в отличие от людей.
Бабка Устина из Заялпужья рассказала: однажды повела она слепого пастуха Пантиша в цветущий ковыль. Тот не видел белого моря, но, когда ветер стих и он дотронулся руками до метёлок, заплакал.
«Оно меня помнит, — сказал он. — Мальчишкой я здесь потерял зрение от молнии. Ковыль тогда был зелёный. Теперь он поседел от печали».
С тех пор я верю: ковыль в Буджаке седеет не от жары, а от сострадания ко всем, кто когда-либо прошёл по этой земле несчастливым.
Старики утверждают, что характер ковыльный зависит от ситуации: если землю под ним омывал только дождь, он мягкий, нежный, а там, где пролилась кровь, — острый, колючий.
В старых буджакских домах ковыль никогда не был просто травой. Его связывали в тонкие пучки и ставили за иконы в красный угол — как защиту от лихого глаза, от суховея.
Ещё говорят, что бабушки наши клали сухие метёлки ковыля под подушку роженицам: мол, серебряный шёпот облегчал боль.
Самые старые люди в сёлах бросали горсть цветущего ковыля в последний путь усопшего — чтобы душа скользила, как по степи, не цепляясь за земную тяжесть.
Ковыль цветёт недолго. Пройдёт пара недель, сухой буджакский ветер унесёт его лёгкие семена, и степь снова станет обычной. Но пока этот праздник длится, нужно успеть выйти в поле, замереть на границе белого облака и просто послушать, как земля дышит своей прекрасной, неразгаданной грустью.
И ещё одна буджакская мудрость, которую выветрило из народной памяти, а зря:
«Если хочешь забыть человека — вырви ковыль с корнем. Если хочешь вернуть — посей семечко на ветру».
Вот я и думаю: может, потому наша степь каждое лето и зацветает заново, что кто-то в ней кого-то ждёт. Может, и мы с вами тоже — всего лишь чьё-то серебряное эхо, которое однажды выпустят в поле, и оно поплывёт над Буджаком легче пуха.
Второй образ: СОЛНЕЧНЫЙ ОЖОГ
В июне Буджакская степь сходит с ума. По-другому не скажешь. Ещё вчера она была терпеливой, зелёной майской травой, а сегодня — вовсю шатается: белая, душная, пьяная от собственного цветения. Ковыль не растёт — он наступает. Волнами, перекатами, брызгами пуха, которые лезут в нос, в рот, за воротник.
Я не люблю слово «божественный» применительно к степи. Степь — не Бог. Степь — это старое зеркало, в которое веками смотрятся те, кому некуда больше идти. Кочевники, беглые, чудаки, поэты, моя бабушка, которая жевала корни ковыля, потому что во рту пересыхало от голода.
Ковыльные миражи — не всегда про «горькое достоинство». Не всегда пахнут пряностью и свежестью, скорее — это пыль и тоска. Не кладезь тайн, а старая аптека, где больше нет лекарств, только пустые склянки.
Мама моя в поле собирала травы. А ковыль не трогала. Она не отрицала его лечебных свойств. Но собственная мать её убедила когда-то, что если метёлка залетит в дом — будет ссора. Не потому, что сила травы волшебная. А потому, что её пух въедается в глаза, в одежду, в еду, и от этого у всех портится настроение. Степная магия — это однозначно про быт. Мама в быту была хозяйкой, а в жизни — ангелом. Ссоры напрочь избегала.
Если лечь в ковыль лицом к небу, нормальный человек не ляжет — жёстко, колюче, и сразу лезет мурава за шиворот, — можно услышать не шёпот историй, а скрежет. Тысячи тонких стеблей трутся друг о друга. И это не «переговоры с облаками». Это — борьба за выживание, от которого щемит под ложечкой. Понимаешь вдруг: человек такой же. Трётся, шуршит, прогибается под ветром и проблемами, называя это «тихой музыкой сфер».
«Одна степь — два голоса» — это про человека, который с годами научился видеть одну и ту же землю одновременно сердцем и опытом. И потому я не выбираю между иконой и ожогом. Я принимаю обе правды сразу.
А ковыль всё так же цветёт над Буджаком — серебряный, тревожный, прекрасный. И каждый год напоминает нам, что земля жива ровно настолько, насколько живы наши память, любовь и способность её видеть.
СТЕПНЫЕ ЛЕГЕНДЫ
Буджакский ковыль на гагаузском языке — göz sülügüyü или saç otu — главный поэтический символ южной Бессарабии, олицетворяющий живую память земли, свободу и связь поколений. Так как Буджакская степь веками была перекрёстком миров и домом для кочевых народов, ковыль здесь оброс глубоким мифологическим смыслом.
В культуре Буджака и гагаузского народа выделяют пять ключевых легенд и метафор, связанных с этой серебряной травой.
Легенда о седине матерей («Седой Буджак»)
Самое известное степное поверье гласит, что ковыль — вовсе не трава, а седые волосы матерей, чьи сыновья и мужья не вернулись из бесконечных войн и набегов, которые веками сотрясали эти дикие поля. Земля впитала их слёзы, и из неё проросли шелковистые белые пряди. Когда дует сухой буджакский ветер, ковыль клонится к земле, имитируя материнский плач и скорбный поклон над павшими воинами.
«Защитница от вражеской конницы»
Сугубо историко-практическая легенда, закрепившая за ковылём статус защитника родных рубежей. В период созревания зёрна ковыля становятся острыми, как иглы. По легенде, когда чужеземные захватчики пытались стремительно пройти Буджак на своих конях, их скакуны ранили рты и языки о жёсткие ости цветущего ковыля. Чужие кони слабели и не могли идти в бой, что не раз спасало местных жителей от внезапных опустошительных набегов.
«Магический оберег чужбины»
Для людей, покидавших сухую Буджакскую степь, ковыль служил главным сакральным оберегом. Считалось, что если сорвать пучок ковыля и спрятать его у груди под одеждой, духи родной степи заберут его под своё покровительство в любой точке мира. Когда путник возвращался домой, он должен был выпустить этот пучок по ветру, чтобы «вернуть долг» степи.
«Седина истории»
Старики поговаривали, что ковыль растёт ярче всего на курганах, ведь это — проросшие сквозь землю седые бороды древних воинов. Когда дует ветер, трава шумит и перешёптывается, охраняя их тайны.
«Вечная любовь степи»
В балканских сказках болгар и гагаузов ковыль — это прекрасная девушка, которая превратилась в нежную траву, чтобы спастись от погони, а её возлюбленный стал степным ветром. С тех пор они неразлучны: он ласкает её пушистые пряди, а она послушно клонится к его груди.
Буджакский ковыль прекрасен, но капризен — его цветение длится всего несколько недель в июне. Сегодня первозданный ковыль в Гагаузии — большая редкость, так как почти вся целина распахана. Небольшие участки дикого ковыльного моря охраняются в местных заказниках в селе Буджак. Встретить закат в таком поле, среди шума ветра и серебряных бликов, — это лучший способ почувствовать настоящую, дикую душу нашей степи.
ОБРАЗ КОВЫЛЯ В ГАГАУЗСКОЙ ПОЭЗИИ
Гагаузские авторы часто используют ковыль как метафору исторической памяти и связи с родной землёй.
Дмитрий Кара Чобан — основатель современной гагаузской литературы. В его пейзажной и философской лирике Буджак предстаёт живым организмом. Ковыль у Кара Чобана — это «седина степи», которая помнит кочевников, войны и тяжёлый труд первых гагаузских переселенцев. Его стихи пронизаны тихим шуршанием сухой травы, символизирующей умиротворение и вечность.
Степан Куроглу: будучи одновременно и историком, и поэтом, он связывал ковыльные поля с «дорогами предков». В его строках волны ковыля сравниваются с седыми прядями дедов, которые передают мудрость молодым поколениям.
Василий Кюркчи и тема ностальгии: очень показателен пример этого современного поэта гагаузского происхождения. Он выпустил целый поэтический сборник под прямым названием «Травы-ковыли». Для автора, как и для многих гагаузов, уехавших на заработки за рубеж, образ колышущегося на ветру ковыля стал главным триггером тоски по родине и родному дому.
Ковыль в гагаузском фольклоре и песнях
В народном творчестве — Gagauz halk folkloru — ковыль реже выступает как центральный персонаж, но всегда служит важным фоном в народных балладах и песнях — türküler.
Маани, короткие куплеты-частушки: в степных maani ковыль часто упоминается в зачинах, чтобы задать меланхоличное или, наоборот, волевое настроение:
«Bucak erindä saç otu…» — «В буджакской земле ковыль…» — такие строчки обычно предваряют рассказ о долгой дороге, разлуке влюблённых или тоске солдата в чужих краях.
Символ свободы в прозе
В фольклорных сборниках, например собранных Николаем Бабоглу, степь, поросшая ковылём, описывается как единственное место, где гагауз чувствовал себя по-настоящему свободным от гнёта чужеземных правителей.
Эстетика образа в оригинале
В гагаузской поэзии ковыль описывают через невероятно красивые и точные метафоры:
Çal dalgalar — седые/серебряные волны степного моря.
Toprağın yelesi — грива земли, развевающаяся на ветру, словно конская грива.
ЭПИЛОГ
Одна и та же степь в пору цветения ковыля манит человека двумя образами.
Первый — как икона, где степь говорит с Богом и с памятью. Где ковыль — целитель, летописец, молитва. Где можно лечь на спину и не бояться, что мурава атакует, потому что земля примет, обнимет, простит.
Второй образ — ожог. Здесь степь говорит с кожей, с голодом, с усталостью. Здесь ковыль — зеркало, в которое не хочется смотреться, но ты смотришься, потому что другого зеркала нет.
Первый — для того, чтобы жить.
Второй — для того, чтобы не забывать, как трудно дышится, когда степь не слушает твоих молитв.
Без первого второй был бы просто жестокостью. А без второго первый был бы просто сладостью.
Без первой не было бы надежды.
Без второй не было бы правды.
Степь — она и то, и другое.
Чудо рождается в точке встречи человека и мира.
В том месте, где взгляд касается горизонта, память касается земли, а сердце вдруг начинает слышать то, что прежде казалось обычным шелестом травы.
Мой очерк — не столько про ковыль, сколько о двух способах помнить родину.
Один говорит: «Земля хранит наши судьбы».
Другой отвечает: «Нет. Это мы храним землю внутри себя».
И только когда звучат оба голоса сразу, возникает настоящий Буджак — не открыточный и не суровый, не легенда и не быт по отдельности, а живой.
«Одна степь — два голоса» — это про человека, который с годами научился видеть одну и ту же землю одновременно сердцем и опытом. И потому я не выбираю между иконой и ожогом. Я принимаю обе правды сразу.
А ковыль всё так же цветёт над Буджаком — серебряный, тревожный, прекрасный. И каждый год напоминает нам, что земля жива ровно настолько, насколько живы наши память, любовь и способность её видеть.
