Анна Харламенко
Бывают места, которые Бог создавал на цыпочках, чтобы не спугнуть тишину и благость. Бешалма — как раз из таких.
В самом сердце Буджакской степи, где горизонт всегда чуть-чуть отступает, если попробовать к нему приблизиться, слово «гагауз» не произносят слишком громко. Оно здесь растворено в воздухе. Им пахнут овечья брынза, сухая полынь и нагретая солнцем черепица.
Оно угадывается в каждом вздохе, каждой улыбке, в неторопливом движении руки, подливающей вино в стакан.
Бешалма — самое гагаузское из всех сёл автономии. И дело даже не в строгой статистике переписей, а в самом духе, который бродит по этим улицам, заглядывает во дворы, садится на лавочку возле ворот и никуда не торопится.
Старинное предание гласит, что предки гагаузов, изнурённые долгой дорогой, однажды остановились перевести дух в тени пяти яблонь. Тень была прохладной, трава — мягкой, а степь вокруг дышала таким покоем, что люди решили: идти дальше незачем. Они остались. А село назвали в память о том коротком привале — Бешалма, «Пять яблонь».
Легенда — не протокол сельского собрания. Она имеет право кое-что позабыть, кое-что приукрасить, но главное сохранила: люди пришли сюда издалека и поняли, что нашли свою землю. С тех пор Бешалма хранит их покой. И их тайну.
ДВА СТРАЖА БЕШАЛМЫ
Дорога в Бешалму — отдельное испытание для души, привыкшей к суете. Она длинная, прямая и пахнет пылью веков. Нужно проехать или пройти степь целиком, позволить ветру выдуть из головы лишние мысли, проникнуться уважением к скромным просторам и к ощущению абсолютной, никем не укрощённой свободы.
И вот, когда уже почти поверишь, что мир состоит только из травы и неба, степь расступается. В начале села, в нескольких шагах друг от друга, стоят два главных стража бешалминского бытия: церковь и музей. Одна спасает душу. Другой — память. В Буджаке одинаково важно и то и другое.
Если обойти музей, откроется широкая панорама долины Ялпуга. А посмотрев в противоположную сторону, на вершину холма, можно увидеть старую ветряную мельницу — старожила села. А перед фасадом музея посетителей встречает его основатель — Дмитрий Кара Чобан. Памятник отцу изваял сын-скульптор Атанас Карачобан.
Первый историко-этнографический музей гагаузов появился именно в Бешалме не случайно. Построй его в Париже — он, пожалуй, умер бы от тоски по ковылю. А здесь он — дома.
И это — не просто собрание древностей.
Не склад вещей, отслуживших свой срок. И не обязательная остановка в экскурсионном маршруте. В нём хранится доказательство того, что маленький народ способен пережить большие времена.
КОВЧЕГ ГАГАУЗСКОЙ ПАМЯТИ
Сегодня музей — просторное здание с ажурными окнами, большими залами и огромным фондом. Но так было не всегда. Родился он в тесноте, бедности и вопреки житейской логике.
Сначала у музея не было собственного дома. Первые экспонаты, которые его основатель выпрашивал у удивлённых односельчан, ютились на мельнице, затем перебрались в небольшое помещение сельской библиотеки.
Первоначально это было похоже на хранение вещей, забытых Богом во время сотворения Буджака: старое веретено, свадебное платье, дедовский лемех, бабушкина вышивка, деревянная утварь, треснувший кувшин, килим из нафталинового сундука…
У каждого предмета была своя жизнь. Просто люди ещё не привыкли думать, что старая вещь тоже может быть свидетелем.
Потом экспонаты начали наступать на пятки читателям. Истории становилось тесно среди книжных полок. Под музей отдали помещение старого сельсовета. Но разве можно поселить целый народ в нескольких комнатах?
И тогда Дмитрий Николаевич сам составил проект большого музея. В 1972 году посреди Бешалмы выросло просторное здание, в которое ковчег гагаузской памяти переехал насовсем.
Когда стены были подняты и над ними легла крыша, Дмитрий Кара Чобан взобрался на чердак. Внизу ещё пахло свежей известью, досками и строительной пылью. Не было ни витрин, ни научных конференций, ни иностранных туристов. Было только пустое здание посреди Бешалмы и один совершенно фантастический человек. Он посмотрел вниз и сказал:
— Я так счастлив, что мне кажется: если сейчас спрыгну, то не упаду, а полечу.
Летать предстояло музею. Его родоначальник лично построил ему крылья.
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ ОТДАЛ СВОЙ НАРОД ЗАБВЕНИЮ
Всю жизнь Дмитрий Николаевич Кара Чобан искал дело, способное вместить его целиком, но нигде не вмещался, настолько был могуч талантом. Писал стихи, пьесы и рассказы, занимался живописью и скульптурой, снимал документальное кино, играл драматические роли, собирал фольклор и историю своего народа. Казалось, природа выдала ему сразу несколько жизней, а он, вместо того чтобы выбрать одну, решил прожить все одновременно.
В Бешалме пахло ветром, виноградом и немного — вечностью. Кара Чобан шёл по сельской улице, а за ним, спотыкаясь о камни, бежало время. Он очень тонко чувствовал людей. И ещё тоньше — опасность, которой другие пока не замечали.
Гагаузов было мало. Уходили старики, забывались песни, исчезали обряды. Прялки, сундуки и кувшины выбрасывали как ненужный хлам. Разбирали старые дома. Изнашивались и уходили в землю вещи, вместе с которыми могла исчезнуть целая глава народной жизни. А потом вдруг оказалось бы, что часть истории пропала — тихо, буднично, без всякой церемонии.
Мудрец понял: если ничего не предпринять, маленький народ может однажды потерять самого себя. И решил поспорить со временем.
СОБИРАТЕЛЬ ОСКОЛКОВ
В сущности, он был алхимиком, который вместо золота переплавлял минуты в память.
В годы, когда страна торопливо строила новое и отряхивала прошлое с ладоней, этот невероятный человек занимался делом, казавшимся многим непрактичным: собирал осколки уходящего мира. Старую прялку. Выцветший платок. Ковёр, который давно собирались разрезать на половики. Он просил ничего не выбрасывать. Расспрашивал, кому принадлежала вещь, кто её изготовил, на какой свадьбе надевали это платье, чьи руки вышивали узор.
Кто-то не понимал его. Кто-то улыбался. Кто-то недоумевал: зачем тащить в музей то, что ещё вчера лежало в сарае? Но творец внутри Кара Чобана знал: если выбросить одну старую вещь, мир станет на одну деталь меньше. Потом вынесут вторую, третью — и однажды небо над Буджаком может рухнуть от лёгкого сквозняка.
Он собирал не предметы — он собирал доказательства существования своего народа. Сначала ходил по Бешалме сам. Затем сумел зажечь других.
Он был не просто восторженным любителем, увлёкшимся стариной, — он тщательно изучал музейное дело и относился к нему с той серьёзностью, с какой другие относятся к строительству мостов. Потому что музей для маленького народа — тоже мост. Только перекинутый не через реку, а через время.
В тот период, когда письмо за границу было почти отдельным видом мужества, он переписывался с европейскими учёными, обращался к исследователям в Болгарию, Польшу, Турцию. И в Бешалму, о существовании которой многие не подозревали, начали приходить депеши из большого мира.
Его вдохновляли труды этнографа Валентина Мошкова, работавшего среди гагаузов в конце XIX века. Чтобы редкие книги учёного остались в музее, Дмитрий Кара Чобан переснимал на фотоплёнку целые тома. Страница за страницей, снимок за снимком. Словно боялся, что однажды могут исчезнуть даже буквы.
ПЯТЬ ЛЕТ РАДИ ДВЕНАДЦАТИ МИНУТ
Однажды у одержимого творчеством бешалминца появилась кинокамера. В степном селе шестидесятых годов она, должно быть, выглядела так, словно посреди огорода приземлился маленький космический корабль.
Камера была тяжёлой, плёнка — дорогой, дорога — длинной. Но уходящая жизнь не собиралась ждать, пока появятся лёгкие камеры, хороший транспорт и государственное финансирование.
Оператор Кара Чобан снимал всё, что другим казалось слишком обыкновенным и потому недостойным плёнки: как пекут хлеб, стригут овец, ткут ковры, нянчат детей, готовят приданое, собираются на свадьбу, соблюдают старинные обряды.
Снимал стариков не парадно, не для отчёта, а такими, какими они были: с морщинами, усталыми глазами, тяжёлыми крестьянскими руками.
Ловил в объектив пыль, поднятую копытами, свет на женском платке, движение руки над тестом, тишину, наступающую в степи перед бурей.
Анна Харламенко:
Особое место в его кинолетописи занимает двенадцатиминутный фильм о гагаузских свадебных обрядах.
Двенадцать минут на экране — пять лет жизни за кадром.
Как только местный документалист узнавал, что где-то играют свадьбу, брал камеру и отправлялся в дорогу. Иногда ему приходилось пешком нести на себе тяжёлое оборудование через Ялпуг в Конгаз.
Не всегда энтузиаста встречали радушно. Люди трепетно относились к своим обычаям. Беспокоились, что вмешательство постороннего нарушит обряд и взволнует людей. Снимать разрешали не везде. Он убеждал и добивался своего.
Со свадеб возвращался голодным, уставшим — и счастливым. Наверное, именно этим одержимый человек отличается от обыкновенного. Обыкновенный тащит тяжёлую камеру и думает, сколько ещё идти. Одержимый думает, что несёт вечность.
У новатора Кара Чобана не было богатых спонсоров и большой съёмочной группы. Семья жила скромно. Деньги уходили на плёнку, бензин, оборудование, на очередную старинную вещь, которую необходимо было спасти.
Ночами в подвале собственного дома он сам проявлял километры отснятой плёнки. Наверху спала Бешалма. Под землёй проступали её лица. Сначала светлое пятно, затем глаза, лоб, морщины, руки, улыбка человека, который даже не подозревал, что уже попал в историю. Так Кара Чобан отнимал людей у забвения.
Сегодня его плёнки и фильмы — главные свидетели жизни тех лет. Их показывают посетителям музея, и после просмотра люди плачут, будто прикоснулись сердцем к гагаузской душе.
КАЖДАЯ ДУША — ЦЕЛЫЙ МИР
Дмитрий Кара Чобан одинаково внимательно разговаривал с пастухом и начальником, учёным и неграмотным стариком. Для него человек не мог быть «простым». Он вообще не верил в простых людей.
— Каждая душа — это целый мир. Только заговори с человеком, и он откроет несметные богатства в себе.
Люди приходили в музей не только посмотреть экспонаты. Они шли поговорить с Дмитрием Николаевичем. После встречи с ним человек уходил окрылённым, словно ему напомнили о чём-то важном: ты не случайный прохожий на этой земле, твоя жизнь тоже имеет значение. Наверное, поэтому музей получился таким живым. Его создавал человек, который умел различать судьбу в каждом лице и слышать целую эпоху в голосе одного старика.
КРУГ ВРЕМЕНИ
Летом, после раскалённой степной дороги, особенно приятно войти в музейную прохладу. Гостей, заранее предупредивших о приезде, здесь встречают по местному обычаю — хлебом и солью.
В музее шесть экспозиционных залов. Каждый рассказывает свою часть истории. Документы, книги и старинные орудия труда ведут посетителя к истокам народа.
В этнографической части воссоздано гагаузское подворье: домашняя утварь, ковры, одежда, скульптуры — предметы, окружавшие человека от рождения до смерти.
Имеются экспонаты о войне и голоде, о появлении гагаузской письменности, развитии культуры и образовании Гагаузии.
Представлены произведения местных поэтов, писателей и художников, картины и скульптуры самого Дмитрия Кара Чобана.
А в конференц-зале посетителей ждёт проектор — и на экране оживают люди из старых карачобановских плёнок. Они просто живут. Камера поймала время в тот миг, когда оно ещё не успело понять, что за ним наблюдают.
Музейное здание спроектировано так, что посетитель проходит его по кругу. Покидая последний зал, он снова оказывается в коридоре, откуда начиналась экскурсия. Но возвращается уже немного другим. За час в музее — кажется, что побывал внутри нескольких веков.
ЗАГАДКА, ЗАВЯЗАННАЯ В УЗЕЛ
Какую же тайну хранит Бешалминский музей посреди степи?
Она заключена не в одном особенно редком экспонате или событии.
Главная загадка — сам факт существования народа, который этот музей представляет.
История любит большие империи.
После них остаются дворцы, крепости, пирамиды, законы, летописи, портреты правителей. Маленькие народы нередко исчезают бесследно. Не потому, что были хуже или слабее. Просто у истории тяжёлая поступь: она не всегда замечает тех, кто живёт без дворцов и королей.
Гагаузы нарушили эту суровую закономерность. По языку — принадлежат тюркскому миру. По вере — православные христиане. По многовековому укладу — балканские и буджакские земледельцы, виноградари, овцеводы.
Народ веками жил на перекрёстке государств и воюющих миров. Не имел собственных летописцев и не вёл запись о своём существовании. Письменность появилась у гагаузов только в середине XX века.
По всем холодным законам истории они должны были раствориться.
Но не растворились. Почему?
Ответ спрятан в музейных залах.
То, что невозможно было записать в летописи, гагаузы завязывали в узелки ковровых орнаментов, вырезали на фронтонах своих домов, вышивали на рукавах, платках, дорожках.
То, что нельзя было прочитать в книгах, передавали через звук. Свою историю они пели — из уст в уста, от матери к дочери, от старика к внуку.
Память жила не в государственных архивах. Она садилась за семейный стол, ложилась вместе с приданым в сундук, выходила в поле, шла в церковь, звучала на свадьбе и плакала на похоронах.
На старом гагаузском килиме узор может внезапно оборваться. Просто сто лет назад у женщины закончилась шерсть. Но в этой оборванной нити иногда больше правды, чем в безупречном мраморе дворцов. Дмитрий Кара Чобан первым понял: перед ним не бедный крестьянский быт, а ненаписанная история народа. И начал читать её по вещам.
«МЫ НЕ ЗНАЕМ, КТО МЫ…»
Сегодня в музей приезжают учёные и студенты. Здесь собирают материалы для дипломных работ, готовят научные статьи, проводят популярные конференции. Приезжают туристы из разных стран. Дмитрий Николаевич мечтал, чтобы в его залах звучали языки всего мира и люди узнали о гагаузах. Его мечта сбылась.
Но что ещё важнее — сюда едут сами гагаузы, живущие за пределами родины. И признаются: в стенах музея они узнают не новые сведения — себя. Музей задевает самое важное — их гагаузость. Вот зачем он существует.
Не только чтобы иностранный турист понял, кто такие гагаузы. Иногда он нужен самому гагаузу, чтобы вспомнить, кто он.
ОТЦОВСКИЙ КЛЮЧ
Дмитрий Кара Чобан прожил всего пятьдесят три года, но успел сделать столько, будто время, понимая свою будущую вину, отпустило ему несколько жизней сразу.
Он создал бессмертные творения и задал направление. После него смелее стали звучать гагаузская речь и поэзия, живопись и краеведение. Музеи стали появляться в других гагаузских городах и сёлах. Один человек сумел заразить целый народ желанием помнить.
Сегодня его дело продолжает дочь, Людмила Карачобан-Марин. Если она узнаёт, что где-то сохранился научный труд или ценный экспонат, делает всё возможное, чтобы пополнить музейную коллекцию. Так отцовское дело живёт.
Не по циркуляру. По наследству.
Создатель построил ковчег и оставил ключ, но не только своим детям, а всему народу.
После его ухода в музей часто приходил лучший друг, художник Мити Савастин. Их дружба — такое же редкое явление, каким стал сам Буджак со своими загадками. Эти двое вместе мечтали, рисовали, открывали мир, славили свой народ, бинтовали раны душевные и стремились к полёту над обыденностью.
Когда один ушёл — второй осиротел.
И приходил туда, где живёт дух созидателя, чтобы вернуть себе его образ. Это присутствие отмечают многие посетители. Возможно, потому, что в музее действительно сильна харизма легендарного гагаузского творца.
ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ ВОПРЕКИ ЗЕМНОМУ ПРИТЯЖЕНИЮ
Национальному гагаузскому историко-этнографическому музею имени Дмитрия Кара Чобана 16 сентября исполнилось шестьдесят лет.
Для человека это возраст, когда можно остановиться, оглянуться и выпить вечернего чаю на веранде.
Для музея, выросшего из нескольких спасённых вещей, — возраст победы над забвением.
Шестьдесят лет назад неугомонный Дмитрий Кара Чобан совершил поступок, значение которого в полной мере открылось только спустя десятилетия. Он дал гагаузам возможность увидеть себя со стороны и узнать собственное лицо. Поэтому этот юбилей — не галочка в отчёте и не круглая дата в календаре.
Это — день благодарности человеку, который раньше многих понял:
народ начинает исчезать тогда, когда перестаёт помнить, кем был.
Это и день благодарности самому народу, который создавал и хранил свою историю, быт, культуру и традиции.
Анна Харламенко:
Сотрудники музея говорят:
— Куда бы наши люди ни уезжали, они всё равно стремятся приехать домой и побывать в нашем музее хоть раз.
Именно поэтому Бешалму можно назвать местом возвращения к истокам.
Сюда не приходят посмотреть только старинные ковры, сусаки, украшения или киноплёнки. Сюда приезжают сверить себя с прошлым. Понять, откуда в нас эта степная медлительность.
Почему гагаузская песня долго собирается с духом, словно не решается потревожить тишину, а потом вдруг пронзает сердце. Почему, уезжая далеко, мы продолжаем видеть во сне сухую дорогу, виноградник, материнский двор и маленькое окно, в котором нас всё ещё ждут.
КОГДА ЗАЖИГАЕТСЯ ЭКРАН
В юбилейный день в музее будут гости.
В зале ненадолго погаснет свет. Застрекочет старый проектор. Луч прорежет темноту — и на исцарапанной временем чёрно-белой плёнке снова появится прежняя Бешалма. Женщина вынет хлеб из печи. Старик поправит шапку. Девушка поднимет глаза и смущённо отвернётся от камеры. Ребёнок посмотрит прямо в объектив и тут же убежит за край кадра, не подозревая, что спустя десятилетия люди будут искать в его лице черты своих отцов и дедов.
На экране заиграет свадьба. Молодожёны ещё молоды, старики ещё живы, музыканты старательно выводят знакомую мелодию. А потом среди этих лиц появится Дмитрий Кара Чобан.
Он ещё не знает, сколько лет простоит созданный им музей.
Не знает, что в его залах действительно зазвучат языки со всего мира.
Не знает, что люди будут приезжать издалека, чтобы увидеть гагаузскую свадьбу, голоса прошлого и хотя бы на несколько минут вернуться в своё «вчера».
Не знает он и того, что сам однажды станет частью музейной памяти.
Он просто смотрит со старой плёнки на своих повзрослевших земляков и улыбается той особенной улыбкой человека, который знал главное:
время — не остановить, этого не удавалось никому, но время можно победить. Сохранив человеческий голос, движение руки, узор на ковре, песню, лицо. Можно оставить дверь, через которую потомки однажды вернутся домой.
В этом и заключена главная гагаузская загадка, которую уже шестьдесят лет хранит Бешалминский музей.
Гагаузы выжили не потому, что были сильнее истории. Они выжили потому, что крепко держались друг за друга, за свои песни, веру, семейный стол и эту сухую, прекрасную степь.
И потому сегодня Бешалма — не просто село с музеем. Это своего рода гагаузский Иерусалим, где живёт утраченное чувство родства. Где душа, уставшая от чужих дорог и больших городов, вдруг узнаёт родной порог.
Музей стоит посреди степи, как зажжённая в окне лампа.
Пока она горит, даже тот, кто ушёл очень далеко, знает: дорога домой не потеряна.
Чтобы остаться в вечности, не обязательно строить империи. Иногда достаточно сохранить свет в одном окне и не дать оборваться одной сотканной вручную нити.
