Анна Харламенко
История — дама суровая и порой забывчивая. Особенно когда речь заходит о маленьких народах, чьи судьбы затерялись в вихре больших войн. Долгое время о вкладе гагаузов во Вторую мировую войну говорили вскользь, почти шёпотом. И дело тут не в отсутствии подвига и героев, а в одной несправедливой бумажной формальности.
В сороковые годы в штабных документах и наградных листах графы «гагауз» практически не существовало.
Мужчины, сменив домотканые рубахи на серые шинели, приходили в военкомат, где писарь, торопливо заполняя анкеты, спрашивал у парней с характерным степным прищуром и смуглой кожей национальность. Услышав незнакомое слово «гагауз», писарь лишь чесал в затылке. Так фамилии Кара, Узун, Чобан и другие превращались в документах в «болгар», «молдаван» или «русских». Именно здесь, на пороге вечности, началась самая странная путаница.
❗️ТЕРМИН «ГАГАУЗЫ» стал официально использоваться в документах СССР преимущественно после 1944 года.
Гагаузы уходили на фронт, официально в нём «не существуя». Но правда, как родниковая вода, всегда пробьёт себе путь.
И здесь нужно поклониться нашим историкам и учёным, которые совершили свой, уже мирный, исследовательский подвиг.
КОГДА ЗАМОЛЧАЛИ СОЛОВЬИ
Война пришла в гагаузские степи внезапно, пахнув не только порохом, но и горькой полынью растоптанных дорог. Буджак, всегда живший в ритме земли — от весеннего сева до осеннего праздника вина, — тяжело замер.
Летом сорок первого года, когда небо над Комратом и Чадыр-Лунгой затянуло дымом пожарищ, на целых три года над сёлами повисла тяжёлая, душная участь оккупации.
Сопротивление в Буджаке было негромким, лишённым внешнего пафоса, но неумолимым. Это был «тихий подвиг» каждого крестьянского двора.
В глубоких подвалах, выложенных диким камнем, где испокон веков вызревало вино, — прятали людей. Гагаузы, рискуя жизнью всей семьи, давали кров беглым советским военнопленным, делились последним куском мамалыги с теми, кто пробирался через степь к своим.
Когда в августе 44-го пыль от сапог советской пехоты поднялась над горизонтом, гагаузские сёла выдохнули. За порогом домов стояла новая, суровая, но уже своя судьба.
СТЕПНОЙ ХАРАКТЕР ПОД НЕБОМ ВОЙНЫ
К этому времени в официальных документах уже задышало слово «гагауз», но фронтовая бюрократия оказалась неповоротливой, как тяжёлая подвода в весеннюю распутицу.
В штабных землянках писари всё ещё работали «под копирку». Тех, кто воевал с 41-го, по инерции продолжали считать болгарами, а новобранцев из освобождённой Молдавии чаще крестили в бумагах «молдаванами». Гагаузы, привыкшие веками терпеть невзгоды и не искать лишних споров с властью, покорно принимали эти записи. Но были и те, кто проявлял тихую настойчивость, поправляя офицеров: «Я — гагауз». И постепенно, капля за каплей, это незнакомое раньше слово стало входить в боевой обиход советских народов. Оно стало звучать в перекличках перед боем и в госпитальных палатах, обретая вес и уважение.
Воевали степняки так же, как жили: основательно, без суеты и лишних слов. Гагаузский солдат был неоценим в пехоте и артиллерии. Привыкший к капризам природы и тяжёлому труду, он не роптал ни на холод окопов, ни на скудный паёк. И обустраивал свои позиции так же надёжно, как свои домашние погреба.
Гагаузов на передовой узнавали не по документам, а по нраву. В них жила особенная, крестьянская основательность и бесстрашие. Если нужно было вгрызаться в землю — гагаузы вгрызались так, что никакая артиллерия не могла их выбить. Если нужно было идти в атаку — шли молча и до конца.
Символом этой железной воли стал Антон БУЮКЛЫ.
Его подвиг в сорок пятом году прогремел на всю страну. Судьба забросила сына гагаузских степей на далёкий Сахалин. Когда до конца войны оставался всего шаг, его батальон упёрся в бетонную стену японского дзота. Огненный ливень косил товарищей, и тогда Антон сделал то, что диктовала ему совесть, — он закрыл амбразуру собой.
Василий МАРГАРИТ из села Гайдар — шесть боевых орденов получил за храбрость.
Михаил КАРАМИЛЕВ из села Кирсово стал полным кавалером ордена Славы — высшая солдатская честь, которую давали только за личную отвагу.
Иван ОРМАНЖИ из Казаклии, артиллерист, чей расчёт стоял насмерть, заставляя замолчать вражеские батареи.
Алексей ЧУМАК (КАЙКЫ) заслужил три медали «За отвагу» — награда, которую солдаты ценили выше любых орденов.
*Информация из книги Степана Булгара
Гагаузы жили и воевали, держа в сердце три самые важные вещи: имя родной земли, память о семье и тихую молитву, которая на передовой помогала оставаться человеком.
И возвращались домой — опалённые, седые, часто искалеченные, но с чувством исполненного долга. И приносили с собой Победу, не требуя признания своей исключительности, просто радуясь тому, что над Буджаком мирное небо.
СОЛЬ ЗЕМЛИ И ЖЕЛЕЗО УРАЛА
Мобилизационные предписания. Здесь судьба гагауза стала похожа на весы: на одну чашу ложилась винтовка, на другую — тяжёлая кирка. Выбор этот часто зависел не от воли человека, а от суровой и порой несправедливой логики военного времени.
Многих наших земляков из Молдавии в тот год направили не в действующую армию, а в рабочие колонны — в трудовую армию. Причина была горькой: на жителей освобождённых территорий, три года находившихся под оккупацией, власть смотрела с опаской, считая их «недостаточно надёжными» для передовой. К тому же израненная страна задыхалась без угля и металла — заводы Урала и шахты Кузбасса были обескровлены, и крепкие рабочие руки гагаузских крестьян стали для тыла спасением.
Эшелоны увозили их в неизвестность — в Челябинск, Караганду, Прокопьевск.
Для людей, выросших под высоким солнцем Буджака, сибирские морозы под минус 40 стали кругом ада. Высаженные посреди тайги или у подножия голых сопок, они строили заводы и валили лес, живя в продуваемых ледяными ветрами бараках и наспех вырытых землянках.
Там, в глубоких забоях, совершался будничный и страшный подвиг. Трудармеец не шёл в атаку под знаменем, его врагом были вечная мерзлота, изматывающий голод и непосильный план. Скудного пайка едва хватало, чтобы не упасть у станка, но природное упрямство и крестьянская закваска не давали сломаться.
Гагаузские мужчины работали за двоих, зная: каждый добытый ими ковш угля — это патроны для тех, кто сейчас бьёт врага на Одере.
Смертность в трудармии порой была выше, чем в окопах: холод и истощение не щадили никого. Многие так и остались лежать в промёрзшей земле Урала, не увидев больше родного виноградника. Те же, кто выжил и вернулся в 46-ом, принесли с собой суровую молчаливость и надломленное здоровье.
ВАСИЛИЙ И ВАСИЛИСА. МОЯ ЛИЧНАЯ ИСТОРИЯ
В летописях нечасто встретишь имена тех, кто не сжимал в руках автомат, но чья-то телега или чьи-то руки спасали жизни. Но память народная крепче гранита.
В те дни мой дед Василий Болгар, крепкий ещё мужик, вместе с сотнями других гагаузских обозников запряг свою лошадь и двинулся вслед за наступающей армией. На своей скрипучей телеге он возил тяжёлые ящики с патронами, мешки с провизией, раненых бойцов.
Между переходами помогал полевой кухне: пригодился его кулинарный талант. Но война не щадит и бессловесных помощников — когда вражеская бомба убила его верного коня, дед Василий вернулся домой.
Когда в Комратском клубе развернули военный госпиталь, моя мама Василиса, не пройдя по возрасту в 16 лет в официальные санитарки, стала приходить туда каждый день вместе с подругой Иванкой. Ей было 18 — зачислили в штат.
Василиса стала для раненых своей, родной. Солдаты прозвали её «филиз» — виноградная лоза. В этом коротком слове было всё: и её девичья хрупкость, и невероятная, железная крепость характера.
Василиса не просто мыла полы и стирала кровавые бинты — она пропускала через себя каждую солдатскую судьбу, каждую боль и каждый стон. Она слушала их рассказы, и эти истории стали первыми страницами войны для её будущих детей. Мама ушла рано — сердце. Дед говорил, что «надорвала» его там, в госпитале. Не от тяжёлых носилок, нет — руки её привыкли к труду. Сердце не выдержало той нечеловеческой боли, которую она впитала в себя, делясь своим светом с умирающими бойцами. Зарубки от тех страданий оказались глубже, чем раны от пуль.
Имена Василия и Василисы и множества таких же помощников не высечены в официальных хрониках. О них не снимали кино. Но именно в таких судьбах — весь гагаузский народ. Тихий, не ропщущий перед лишениями, работающий до кровавых мозолей и не ждущий признания.
Их наградой была сама человечность, сохранённая в аду.
ЖИВАЯ НИТЬ ПАМЯТИ
Прошло много десятилетий, но в гагаузских городах и сёлах память о той войне не покрылась пылью забвения. Она живёт в ежегодном шествии к мемориалам, в свежих цветах у подножия памятников, в музейных витринах и в кадрах хроники, которые снова и снова пересматривают в каждом доме. Этот «безмолвный подвиг» народа не канул в небытие только потому, что рядом с героями войны встали герои памяти — те, кто сделал сохранение правды делом своей жизни.
Историк Степан БУЛГАР и его коллеги буквально по крупицам, по старым письмам и пожелтевшим архивным справкам возвращали народу его имена.
Они заново «прочитывали» историю каждого села, доказывая: вот этот связист, бравший Берлин, и этот артиллерист, пехотинец, танкист — были гагаузами. Тысячи имён вернули к жизни.
Созданный Степаном Булгаром огромный фотомавзолей на «100 имён» — это не просто архив, это живой строй наших дедов и прадедов, которые снова смотрят на нас, напоминая о цене мира.
Особое место в нашей военной летописи принадлежит Анне Жековой, заслуженному журналисту Гагаузии. Она не просто писала статьи — она принимала судьбу каждого ветерана в своё сердце. Годами поддерживала связь с семьями освободителей Комрата, записывала каждое слово, каждую деталь, чтобы увековечить все имена.
Анна Николаевна подготовила книгу — бесценный труд, вобравший в себя сотни человеческих исповедей. Горько, что сегодня эта книга всё ещё ждёт своего издателя.
Мы помним. И в этой памяти — наша главная награда тем, кто работал и воевал не покладая рук, тихо, без стона и наград. Человечность им награда. И наша верность их подвигу — лучший памятник, который не подвластен времени.
