Анна Харламенко
Есть даты, которые со временем превращаются в строчку учебника. А есть такие, которые продолжают жить в народе. 19 августа 1990 года — одна из них.
Для историков — это начало особой страницы в истории Гагаузии. Для политологов и дипломатов — один из редких примеров мирного урегулирования этнополитического конфликта. Для меня — день, у которого до сих пор есть голоса, лица, тревога и запах буджакской степи. Рассказываю об этом не как человек, прочитавший несколько документов тридцать шесть лет спустя. А как очевидец.
Я была там. Знала многих участников событий. Ездила по дорогам и контрольно-пропускным пунктам, разговаривала с народом и военными, записывала происходящее.
Мой август девяностого — не архивный.
Он живой.
КАК ЗАКИПАЛ БУДЖАК
Конец восьмидесятых. Привычный мир начал стремительно рушиться. Советский Союз слабел. В союзных республиках поднимались национальные движения.
В Молдавской ССР всё громче звучали требования национального возрождения молдаван. Наряду со стремлением вернуть своему языку, истории и культуре достойное место звучала и радикальная риторика. И её особенно тревожно слышали национальные меньшинства.
На юге республики эта тревога воспринималась очень остро. Гагаузы и без того веками существовали между большими народами, странами и культурами. Собственной государственности не было. Язык держался прежде всего в семье. Традиции — в селе, в песне, в домашнем укладе. История — в памяти старшего поколения.
И вдруг возникло ощущение: если сейчас промолчать, можно потерять гораздо больше, чем административные права. Можно однажды обнаружить, что твой народ уже не считают таковым, что язык его никому не нужен, культура превращена в праздничный костюм, а судьбу его решают без него.
Национальное движение гагаузов возникло не 19 августа. В конце 1980-х в Комрате появился дискуссионный клуб, из которого выросло движение «Gagauz Halkı». В мае 1989 года прозвучала идея о самоопределении. 12 ноября того же года Чрезвычайный съезд представителей гагаузского народа провозгласил гагаузскую автономию в составе Молдавской ССР.
Эти решения Кишинёв не признал. 27 июля 1990 года Верховный Совет Молдавской ССР отверг требование территориальной автономии гагаузов. Противостояние вошло в новую фазу.
КИНОТЕАТР, В КОТОРОМ РОЖДАЛАСЬ РЕСПУБЛИКА
19 августа 1990 года в Комрате собрались депутаты всех уровней от населённых пунктов компактного проживания гагаузов. Съезд проходил в комратском кинотеатре «Дружба», который в тот день неожиданно оказался в центре большой истории. Именно там было принято решение о провозглашении Гагаузской Республики.
Но есть важная деталь, которую сегодня иногда забывают. Провозглашённая республика мыслилась вне Молдавской ССР, но в составе Советского Союза.
Это многое объясняет в мотивах людей того времени. Они ещё не знали, что Советскому Союзу осталось жить чуть больше года. Они не строили независимое государство в сегодняшнем смысле этого слова. А пытались найти политическую форму, которая, как им казалось, сможет защитить народ.
Можно спорить, насколько реалистичным было это решение.
Можно анализировать его с точки зрения права.
Можно задавать вопросы о стратегии лидеров движения.
Но невозможно вычеркнуть главное: 19 августа маленький народ публично заявил о своём праве быть политически услышанным. В этом и был исторический перелом.
До этого гагаузов в общесоюзном политическом пространстве чаще воспринимали прежде всего как небольшую этническую общность юга Молдавии. После 19 августа игнорировать гагаузский вопрос как политический уже было невозможно.
Гагаузия на весь мир заявила: «Мы есть!»
ШАГ ДО ПРОПАСТИ
Руководство Молдавской ССР не признало провозглашение Республики. А в Гагаузии уже готовились выборы в собственные органы власти, назначенные на конец октября. И тогда этнополитический конфликт едва не превратился в открытое столкновение.
В конце октября к югу республики двинулись многочисленные отряды молдавских добровольцев. Их целью, среди прочего, было не допустить проведения объявленных в Гагаузии выборов.
В источниках оценки численности добровольцев различаются, поэтому я сознательно не называю здесь эффектную цифру. Важнее другое: речь шла о тысячах людей, двигавшихся в сторону Гагаузии. Эти события происходили при правительстве премьер-министра Мирчи Друка и вошли в память региона как один из самых опасных эпизодов противостояния.
Степь тогда действительно забурлила.
На дорогах появились посты.
Местные жители организовали самооборону.
Мужчины круглосуточно дежурили у въездов в населённые пункты, готовые защищать свою землю.
Выходили с тем, что находилось в хозяйстве: вилами, топорами, дубинами.
Многие понимали: если две разгорячённые массы столкнутся лицом к лицу, дальше историю будут писать уже не депутаты.
Её будет писать кровь.
Я реально помню те дни.
Помню дороги.
Помню людей, которые сутками находились на постах.
Помню тревогу и решимость, за которыми стояла очень простая человеческая мысль: за нами — наши дома. Наши семьи. Наше будущее.
Подоспела помощь. Из Болграда прибыли военнослужащие-десантники. Из Приднестровья — группы рабочих-добровольцев. Появление новых организованных сил повышало риск эскалации, одновременно с этим их присутствие становилось дополнительным препятствием для прямого столкновения сторон.
Возбуждённые люди, политическое разногласие, появившееся оружие — это тревожная атрибутика.
Когда достаточно одного случайного движения.
Одного удара.
Одного выстрела.
Одного опрометчивого шага до беды.
Но того выстрела, с которого могла у нас начаться война, не прозвучало. К счастью.
ВОЙНА, КОТОРАЯ НЕ СОСТОЯЛАСЬ
К концу октября в район противостояния были введены подразделения внутренних войск СССР, которые разделили стороны и предотвратили прямое столкновение. Одновременно продолжались переговоры между гагаузским и молдавским руководством.
Поэтому было бы неправильно приписывать спасение Гагаузии одному человеку или одной стороне. Сработало сразу несколько факторов.
Решимость местного населения.
Многочисленные встречи и переговоры.
Прибытие помощи из Болграда.
Присутствие приднестровских добровольцев.
Советские внутренние войска — как щит.
И, главное, в какой-то момент хватило политической воли, чтобы всем остановиться.
В те месяцы к столкновению готовились многие. Провокаций и резкости хватало с лихвой. Но всё-таки — сумели не начать.
Через два года на Днестре уже будут стрелять.
Будут погибшие.
Будут разрушенные человеческие судьбы.
Будет конфликт, последствия которого ощущаются даже спустя десятилетия.
В Буджаке этого не произошло. Война дошла почти до наших ворот — и прошла мимо наших дворов.
ХЛЕБ В БТРе
Есть вещи, которых не найдёшь в политологических исследованиях. Я же видела их.
В районной газете «Ленинское слово», где тогда работала, мне фактически досталась роль полевого корреспондента. И командировки превратились в репортажи с места событий.
До сих пор перед глазами одна картина. КПП. Солдаты на посту. Военная техника. БТРы. А внутри — домашняя еда. Свежеиспечённый ароматный хлеб. Наша знаменитая овечья брынза. Каурма из печи. Соленья. Варенье. Овощи. Фрукты. Целые корзины. Наши хозяйки кормили солдат как своих детей.
Вроде бы нелепость: на дороге стоят вооружённые люди, вокруг — страх возможной войны, а женщины приносят хлеб. Именно в этой картинке было очень много гагаузского.
Мы отчаянно защищали своё.
Но совсем не хотели войны.
Не хотели ненавидеть человека только потому, что он был в военной форме.
Наш народ хотел разговаривать.
Достучаться. Доказать.
Дружить. Кормить. Жить в мире и согласии.
Помню удивление военных от такого нашего поведения. Их в горячих точках в те годы не встречали подобным радушием. Теперь я убеждена: история делается не только декларациями, приказами и договорённостями. Иногда между войной и миром лежит — буханка домашнего хлеба.
ЧЕТЫРЕ ГОДА МЕЖДУ РЕСПУБЛИКОЙ И АВТОНОМИЕЙ
Гагаузская Республика просуществовала несколько лет как непризнанное де-факто образование.
У неё появились собственные органы власти. 31 октября 1990 года сформирован Верховный Совет Республики. Степан Топал стал его председателем. В 1991 году (до 1995 года) он был избран президентом Гагаузской Республики. А депутатский корпус возглавил Михаил Кендигелян.
Но международного признания не случилось. После распада СССР исчезла и та государственная конструкция, частью которой Республика собиралась стать. Приходилось искать новое решение.
И вот здесь гагаузская история пошла по пути, который оказался редким для постсоветского пространства. Комрат и Кишинёв продолжили переговоры.
Не сразу.
Не легко.
Не без взаимного недоверия.
Но продолжили.
И постепенно борьба за Республику стала превращаться в поиск формы автономии.
23 декабря 1994 года Парламент Республики Молдова принял Закон № 344-XIII «Об особом правовом статусе Гагаузии (Гагауз Ери)». В его первой статье Гагаузия определяется как территориальное автономное образование с особым статусом, являющееся формой самоопределения гагаузов и составной частью Республики Молдова.
Мгновенной ликвидации Республики избежали. Начался постепенный её переход. Лишь в 1995 году, после вступления закона в силу и формирования институтов новой автономии, политическая конструкция непризнанной Республики окончательно уступила место юридически признанной Гагаузии — Гагауз Ери.
Фраза: «Гагаузы отказались от Республики», которая иногда звучит, — некорректна. Она слишком проста для того, что произошло. Гагаузы не перечеркнули четыре года своей истории. Они превратили результат политической борьбы в другой статус — от непризнанной государственности к признанным законом правам на автономию.
Можно спорить, всё ли получили.
Можно спустя тридцать шесть лет задавать неудобные вопросы.
Нужно их задавать.
Особенно сейчас, когда вокруг объёма полномочий автономии и гарантий её особого статуса вновь идут острые правовые, политические споры.
Но невозможно отрицать, что, если бы не политический взрыв конца восьмидесятых, если бы не 19 августа, если бы не та отчаянная решимость быть услышанными — вряд ли появился бы Закон 1994 года.
ЧТО РЕШИЛО 19 АВГУСТА?
Иногда исторические даты любят украшать. После многих лет вокруг них появляются красивые фразы, легенды, детали, которых никто уже не может проверить. Мне не хочется этого делать.
19 августа и без украшений достаточно велико.
В тот день не появилась признанная страна.
Не затух окончательно конфликт.
Не наступила свобода раз и навсегда.
Никто в кинотеатре «Дружба» не мог знать тогда, чем всё закончится.
Значение этого дня в другом. После 19 августа гагаузский вопрос уже невозможно было не замечать.
Народ, который ещё недавно почти не имел собственных политических институтов, стал участником переговоров о своём будущем. И через четыре года его требование о самоопределении воплотилось в законе об автономии. И через четыре года требование услышать его воплотилось в законе об автономии.
Но для меня есть ещё одна, более человеческая правда.
Август и октябрь девяностого показали две силы нашего народа.
Первую легко увидеть: мужество сопротивляться.
Вторую замечают реже: умение остановиться.
Потребовалось мужество, чтобы сказать Кишинёву: «Мы есть!», чтобы через несколько лет сесть с Кишинёвом за один стол. Потому что иногда куда легче объявить врага, чем договориться с ним. Легче построить баррикаду, чем разобрать её. Легче закричать «никогда!», чем найти формулу, после которой твои дети будут жить без войны.
Гагаузский опыт заслуживает памяти.
Не потому, что мы оказались сильнее кого-то.
А потому, что в последний момент мы оказались сильнее самой войны.
НЕ СТАРАЯ ПОБЕДА
19 августа отделяют от нас тридцать шесть лет. За это время выросло поколение, которое не видело тех тревог. Не знает, как близко однажды подошла к нам беда. Не слышало колоколов и сирен на площадях…
Для него Гагаузия уже существует как данность. Есть Народное собрание. Есть Башкан. Исполнительный комитет. Есть особый правовой статус. Есть название Gagauz Yeri. Но история опасна одной иллюзией:
начинает казаться, что однажды завоёванное остаётся с нами навсегда. Не остаётся. Любой статус пуст, если за ним исчезает то, ради чего его создавали.
Язык. Культура.
Память. Человек.
И поэтому сегодня я задаю совсем другой вопрос.
Не:
«Что было бы, если Гагаузская Республика сохранилась?»
История всё равно не даст ответа.
А:
«Что мы сделали с тем, что получили?»
В девяностом люди боялись, что у них отнимут право быть гагаузами. Сегодня для этого уже не обязательно присылать автобусы с добровольцами. Народ способен исчезать гораздо тише. Когда ребёнок перестаёт понимать язык бабушки. Когда старую песню знают только участники фольклорного ансамбля. Когда история превращается в несколько дат для праздничной речи. Когда автономия остаётся на бумаге, а внутри неё всё меньше того, ради чего она создавалась.
Блокпост сегодня — не на дороге. Он — в нас самих.
19 августа 1990 года Гагаузия сумела сказать: «Мы есть!»
Теперь нам предстоит доказать другое: «Мы будем!»
Потому что Республика была провозглашена однажды.
Автономия была закреплена законом однажды.
А народ приходится сохранять каждый день.
Сегодня всё чаще возникает опасение, что гагаузский вопрос снова пытаются свести преимущественно к языку, фольклору и этнографии, отодвигая на второй план политико-правовой смысл автономии.
Но 19 августа напоминает: и тогда, и сейчас речь не только о праве петь свои песни и говорить на своём языке. Речь — о политической воле народа и его праве самому участвовать в решении собственной судьбы.
Тогда мы не позволили другим решать, что гагаузы могут исчезнуть.
Теперь главное — самим себе этого не позволить.
В статье использованы снимки Олега Малая и участников событий
