Анна Харламенко
19 августа уникальному композитору Илье Филеву исполнилось бы 70… Гагаузия широко отмечает этот юбилей — звучит его музыка, на тематическом вечере её исполняют коллективы автономии. Праздник Ильи Филева без него самого…
Странное это слово — «исполнилось бы». В нём всегда есть пустое место, куда хочется поставить человека… Хотя о композиторе, наверное, нельзя сказать — «без него», пока звучит его музыка. Она осталась в нотах, в старых записях, в праздничном гуле торжеств, в песнях гагаузских артистов, в оркестровых партиях, в студенческих аудиториях… Иногда первые несколько тактов делают больше любой памяти: человек вдруг возвращается — со своим голосом, взглядом, привычкой чуть прищуриваться, слушая собеседника.
Я знала Илью не портретом на юбилейном стенде. А живым — оригинальным, вдумчивым, сложным творцом. Когда рождалась музыка, он был счастлив почти по-детски. Когда вдохновение задерживалось — мучился, раздражался, уходил в себя. Он не просто занимался музыкой — он в ней жил.
Второго такого у нас нет. Не потому, что после Филева перевелись талантливые композиторы. Они есть и ещё появятся. Может быть, даже более дерзкие. Но именно ему выпала редкая судьба — оказаться между старой народной песней и новой Гагаузией и услышать, как одна должна превратиться в другую, не потеряв себя.
Он нашёл звук, которого до него в нашей профессиональной музыке не было. В нём одновременно жили деревенская песня и большая сцена, Буджак и современность, память и движение вперёд. И сделал он это настолько естественно, что сегодня нам кажется: эта музыка существовала всегда.
Молодые композиторы уже будут отталкиваться от созданного им. А ему отталкиваться было почти не от кого. Он шёл сам — на слух, на интуицию, на собственное понимание. И свой музыкальный Олимп выстроил сам.
ЗАДУМЧИВЫЙ ОБЛИК
Илья был привлекателен. Той внутренней красотой, которая с годами проступает отчётливее, словно старинная вязь на древней рукописи.
Высокий. Стройный. Обаятельный. Нёс себя с достоинством, которому нельзя научить: оно дано человеку от рождения.
Руки — чувственные, точные, умелые. Казалось, они сами помнили каждую струну, клавишу, ноту.
Глаза — чуть прищуренные, с особенным, мягко-хищным блеском человека, который видит немного дальше остальных. В них почти всегда жила какая-то светлая тайная грусть. И пытливость, особенно в зрелые годы. Он смотрел будто немного снизу вверх и слушал долго, не перебивая. Но стоило заговорить о музыке — глаза начинали играть светом. А если речь заходила о нашем народе — в них появлялся тот загадочный блеск, какой играет у молодого вина в гранёном стакане.
Голос у Ильи был музыкальный, как и весь его облик: мягкий, чуть прерывистый, с замирающей интонацией, которая рождается не в горле, а где-то глубже, в груди. То вкрадчивый, то вдруг настойчивый — в зависимости от настроения, собеседника, мысли, которая занимала его в эту минуту. Он вообще разговаривал, как сочинял. Звук. Пауза. Поворот. Неожиданный акцент. И — совсем другая тональность.
БАЯН, С КОТОРОГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ
Музыка у Филевых была семейной стихией: дед обладал абсолютным слухом, играл на баяне, аккордеоне и даже занимался настройкой инструментов.
Илья начал с баяна. Учился в музыкальной школе Комрата, в Кишинёвском музучилище имени Штефана Няги, в институте искусств имени Гавриила Музическу. Освоил многое. Но мне нравится думать, что судьба Филева всё-таки оттолкнулась именно от баяна.
Потому что баян — инструмент удивительный. В нём можно услышать и разухабистую пляску на свадьбе, и одиночество человека, сидящего вечером у окна, и печаль, и радость. Позже в его музыкальную кровь войдёт многое — академическая школа, эстрада, рок, клавишные, гитара, оркестр. Но где-то в глубине останется тот первый баян. И наш Буджак.
МУЗЫКА — ВЫШЕ БЫТА
Илья Филев был универсалом той редкой породы музыкантов, которым интересно всё. Струнные. Клавишные. Даже редкие инструменты.
Он мог говорить о чём угодно — от устройства виноградной лозы до устройства Вселенной. А когда разговор возвращался к музыке — она главенствовала. Во всём. Он её знал, чувствовал, разбирал на мельчайшие «молекулы», собирал обратно, играл, писал, аранжировал, преподавал. Забывался на часы, недели, месяцы — пока быт не приземлял.
Жизнь требовала своего — зарабатывать деньги, кормить семью, растить детей, обустраивать дом. Поэтому были свадьбы, рестораны, гастрольные выезды, пыльные автобусы, чужие сцены. Но ни ресторан, ни свадьба, ни случайная сцена не могли испортить его отношения с музыкой. Настоящие отношения.
Для него существовала музыка разная. Одна — та, что рождалась изнутри и становилась его собственным высказыванием. Другая — музыка, которую требовали сцена, свадьба, ресторан, публика. И ту, и другую он исполнял профессионально: Маэстро Филев был виртуозным музыкантом и мог сыграть практически всё.
Дома же он занимал свою, как я шутила, «элитную позицию». Отстранялся от хозяйственных забот. Уходил в себя. И творил.
Значительную часть жизни он проживал где-то внутри себя — в пространстве, куда пускали далеко не каждого. Близкие это одновременно понимали и не понимали. Прощали. Восхищались. Берегли. Ему повезло на заботливую супругу, верных друзей, понимающих соавторов, талантливых исполнителей.
Сердце у него было доброе. Отзывчивое. Даже знаменитая филевская замкнутость не могла этого спрятать. Он сразу распознавал талант и многим артистам помог обрести себя. Писал для них песни, делал аранжировки — и нередко просто дарил свою работу. Ему было неловко назначать цену собственному творчеству.
Той сказочной опоры, которая могла бы окончательно освободить художника от мысли о хлебе насущном, жизнь ему не дала. И тогда Илья раздражался. Прятался в себя. Почти по-детски. Как способный школьник, у которого почему-то не сходится правильный ответ в уравнении.
ТВОРЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ
В работе с ним бывало любопытно. И прекрасно. Он мог долго раскачиваться. Музыка не всегда сразу шла. Ноты упрямились. Мелодия, которую он уже словно слышал внутри, не хотела становиться настоящей.
И тогда Филев ходил по комнате, как лев в клетке. Напрягался. Останавливался. Возвращался. Отбрасывал. Начинал снова.
И когда произведение наконец рождалось — его уже невозможно было спутать с чужим. Оно было филевским. Самобытным. Звучным. Многослойным. С внутренней драматургией, которую невозможно объяснить одной музыкальной формулой. Потому что прежде формы там всегда было чувство.
Сам Филев говорил ученикам: «Талант — это лишь искра. Без ежедневного труда, искренней любви к своему делу и уважения к традициям своего народа музыкантом стать невозможно».
В этом, наверное, весь он. Дар для него никогда не был индульгенцией от труда. Наоборот. «Чем больше тебе дано — тем больше с тебя спросится», — напоминал всем Маэстро.
ТИХАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Знаменитый ансамбль песни и танца «Düz Ava» сыграл в его жизни важную роль. В «Düz Ava» он пришёл исполнителем — владел тамбуром, в котором нуждались. Но ансамбль стал для него гораздо большим, чем местом работы. Здесь он встретился с музыкальной памятью своего народа. Понял, что народная музыка не бывает простой. За её несколькими нотами иногда стоит целая жизнь.
Илья Филев глубоко вошёл в ритмику, гармонию, интонацию гагаузского фольклора. И стал чувствовать потребность сказать своё слово в музыкальном мире.
Первые оригинальные обработки народных песен — «Oglan», «Gül gibi gözäl» — показали, что он нашёл свой почерк. Соединение народного материала с современным эстрадным мышлением стало одной из определяющих черт его собственного языка.
Именно здесь, мне кажется, начинается главная история композитора Филева. Его тихая революция. Он сделал то, что удаётся единицам. Соединил фольклор с эстрадой так, что между ними не осталось шва. Не пришивал современный ритм к старой мелодии. Не наряжал народность в модное платье.
Не бальзамировал и не ставил под стеклянный колпак музейной витрины. Он выпускал народную музыку на волю. Давал ей кровь. Мышцы. Дыхание. Современный голос.
И сам очень точно объяснил своё отношение: «Наша музыка — это живой организм. Мало просто сохранить фольклор в первозданном виде, нужно дать ему новую жизнь, сделать так, чтобы молодые исполнители хотели петь эти песни, а народ гордился своей культурой».
Вот ключ к Филеву. Не сохранить привычный канон. А дать ему продолжение — в новом времени, новом звучании, новом ритме.
ГАГАУЗСКИЙ ФЕНОМЕН
Музыка гагаузов — удивительная загадка. Как и сам народ. Тюркский язык. Балканская судьба. Буджакская вольница. Православный колокольный звон. Всё в нём живо до сих пор.
А в музыкальной памяти каким-то чудом уживаются степная протяжность Востока, балканская ритмика и христианское ощущение мира. А теперь попробуйте всё это сыграть!
Как звучит гагаузская душа? Тихо или громко? Откровенно или замкнуто? Широко или скупо? Как? До таких мастеров, как Филев, её голос существовал прежде всего в народной стихии — в старинных песнях, в свадебных напевах, в протяжной печали ковала, в густом многоголосии застолья, в мелодиях, которые никто не записывал, потому что их просто знали наизусть и передавали поколениям.
Илья Филев сумел услышать в этих разрозненных звуках систему мироздания своего народа. Он создал свой собственный музыкальный мир. В нём восточная тоска могла встретиться с европейской гармонией. Степная протяжность — с современной эстрадой. Народный мотив — с академической формой. Но главное — всё это не спорило друг с другом. А жило вместе.
Музыкальные темы автора не просто развиваются. Они поднимаются. Как тесто под чистым полотенцем. Как утренний туман над долиной. Как запах разогретой солнцем буджакской земли. Они дышат. Заполняют собою мир.
ПОЭТ И КОМПОЗИТОР
Особой главой творчества стал его союз с Тодуром Занетом. Есть творческие дуэты, которые возникают по необходимости: нужны слова — находят поэта, нужна музыка — ищут композитора. Здесь было другое.
Филев и Занет словно попали в один нерв. «Yaşa, benim halkım», «Bendä var bir Vatan», «Gagauziyamıza», «Gagauz kadıncası», «Düün türküsü», «Eni yıl türküsü» и другие произведения выросли из этого многолетнего диалога двух талантов, одинаково остро чувствовавших свой народ. Они словно слышали одну и ту же внутреннюю интонацию — один в слове, другой в музыке.
Илья Филев не подчинял своих поэтов мелодии. Он слушал слово. Искал его температуру. Его дыхание. С исполнителями был бережен. С авторами — тактичен. Но когда уже слышал внутри правильное решение, обсуждения прекращались. Не потому, что доминировал. Потому что он уже играл то, что ставило точку.
КОГДА МУЗЫКА СТАНОВИТСЯ ОБЩЕЙ
Есть у композитора особая вершина — когда написанная им мелодия перестаёт принадлежать автору и становится общей. Филеву это удалось не однажды.
Он написал музыку гимна Комрата на слова Фёдора Мариногло. В 2010 году их работа победила в специальном городском конкурсе. Ему принадлежат также гимн Комратского государственного университета, гимн музыкальной школы и музыка, связанная с национальным праздником Hederlez.
Гимн — жанр непростой. Не каждый композитор может его написать. Сам Маэстро объяснял почему: «Писать гимн — дело весьма ответственное. Ведь в этой музыке должна быть отражена душа целого города, народа, традиции; история и характер людей, которые здесь живут».
Душа. История. Люди. А вместе с ними — достоинство и гордость за место, которое называешь своим. Вот как он понимал профессию. Не просто написать красивую мелодию. А уместить в несколько минут — улицы, память, самобытность… Не просто. Наверное, поэтому его музыка так легко становилась общей. Любимой. Востребованной.
«YAŞA, BENIM HALKIM!»
А потом появилась музыка, которой вообще стало тесно в рамках песни. «Yaşa, benim halkım!» Сегодня трудно представить большие гагаузские торжества без неё.
Почему одни песни живут несколько сезонов, а другие — десятилетиями? Не знаю. Если бы существовала формула, человечество давно штамповало бы шедевры.
Иногда композитору удаётся попасть в какую-то очень точную частоту народной души. И тогда первые аккорды делают с людьми странное. Разговоры затихают. Кто-то выпрямляет плечи. Кто-то начинает подпевать. У кого-то вдруг щиплет глаза.
Так музыка перестаёт быть произведением. Она становится узнаванием себя. Вот это Филев умел.
НЕ БОЕЦ. И ВСЁ-ТАКИ ЛИДЕР
В обычной жизни Илья не стремился быть первым. Не рвался на трибуны. Не шёл в политические атаки. Не любил мир, где нужно громче остальных доказывать собственную значимость.
Он вообще умел уходить от людей. Закрываться. Исчезать в собственной тишине. И одновременно нуждался в людях. В друзьях. В хорошем разговоре. В певцах. В поэтах. В учениках. В понимании.
В этом Филев весь — сотканный из противоположностей. Замкнутый и щедрый. Ироничный и ранимый. Мягкий и невероятно упрямый, когда дело касалось музыки. В жизни — не лидер. А в музыке стал им. Тихо. Даже, кажется, незаметно для самого себя.
ТАЛАНТ — ТОЛЬКО ИСКРА
Долгие годы Илья Ильич преподавал. Мне очень нравится представлять его среди студентов. Потому что настоящий мастер учит не только профессии. Он передаёт меру.
Что можно. Что нельзя. Где заканчивается ремесло и начинается халтура. Почему талант не освобождает от работы. Почему нельзя стыдиться своих корней. Почему современность вовсе не означает забвение прошлого. Поэтому его музыка стала дорогой на сцену для многих исполнителей.
Но он учил не только их. Он понемногу учил всех нас — слышать собственную музыку без провинциальной робости. Не как что-то маленькое. Не как этнографическую диковинку. А как полноценное искусство.
ДО ПОСЛЕДНЕЙ НОТЫ
Болезнь не смогла отнять у него главное. В 2023 году Илья Филев принял участие в региональном музыкальном конкурсе «Eni Türkü» и победил в номинации «Лучшая авторская музыка и аранжировка».
Песня «Analar» в исполнении Юлии Арнаут, для которой он написал музыку, получила Гран-при. Мне кажется символичным, что одна из последних больших точек его творческой биографии оказалась вовсе не точкой. А триумфом мастера.
Он обожал свою мать и сильно переживал её уход. «Analar» стала посвящением всем матерям, рождённым тоской по собственной. Молодой голос исполнительницы подарил ему мысль о продолжении.
Как будто судьба напоследок ещё раз подтвердила его собственное изречение: «Музыка — живой организм». Она должна переходить дальше.
ПОКА ЗВУЧИТ МУЗЫКА
После ухода больших людей часто начинают искать преемников. Кто теперь? Кто займёт место? Кто продолжит? Но некоторые места занимать не нужно. Потому что это не должность. Не кресло. Не титул.
Можно написать ещё тысячу песен. Можно делать прекрасные аранжировки. Можно соединять фольклор с джазом, роком, электронной музыкой, симфоническим оркестром. И нужно.
Пусть приходят новые композиторы. Пусть слушают музыку Маэстро и идут дальше. Наверное, именно этого он и хотел бы. Но второго Ильи Филева не будет.
Невозможно второй раз первым услышать тот звук, в котором народ внезапно узнаёт самого себя. Он пришёл в гагаузскую музыку в тот момент, когда ей нужен был новый язык.
Взял старую мелодию — хрупкую, степную, иногда почти шепчущую — и не сломал её. Не переодел. Не заставил притворяться чужой. Он просто открыл перед ней двери большой сцены и сказал: «Иди».
И она пошла. Зазвучала оркестром. Эстрадой. Гимном. Песней. Детскими голосами. Голосом целого народа.
19 августа Илье Филеву — семьдесят. Без него. И всё-таки — с ним. Потому что где-то в Комрате снова включат знакомую запись. Прозвучат первые аккорды. Кто-нибудь невольно выпрямит плечи. Кто-нибудь тихо подхватит: «Yaşa, benim halkım…»
И на несколько минут исчезнет это страшное человеческое слово — «нет». Останется музыка. А значит, останется и сам Илья Филев.
