Анна Харламенко
Я спорила с ним всю жизнь — и он это любил.
Человек, стоявший у истоков современной гагаузской письменности, написавший первый роман на гагаузском языке и создававший национальный театр, остался для меня не памятником и не строчкой в энциклопедии, а живым собеседником: пристальный взгляд, певучая речь, скрипка, стихи и наши бесконечные баталии, от которых, казалось, «трещали стены».
Дионис Николаевич Танасоглу — самый гагаузский гагауз из всех, с кем я общалась.
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
Я не знала, что иду к нему в последний раз.
Он уже никого не принимал. Тяжело болел, лежал, отказывал посетителям. Но меня впустили. Вошла в его кабинет — портрет матери, Елены Антоновны, на привычном месте, стопки книг, ноты, скрипка, шляпа, расписной сусак… Я села. Поздоровалась.
И впервые в жизни мне не захотелось с ним спорить.
Он любил будить во мне чёртика. Нарочно говорил что-нибудь непререкаемым тоном, смотрел в упор и ждал. И я взрывалась. Моё эго отчаянно сопротивлялось его давлению. Я не уступала ни пяди, он — тем более. Мы могли бодаться часами. Упрямец был редкостный.
Впрочем, и я была не подарок. Наверное, поэтому ему и был любопытен этот «дикий» экземпляр, который никак не желал покорно соглашаться с непререкаемым мнением Корифея. Мы спорили, а потом он снова звал меня к себе. Рассказывал о планах, делился сделанным, спрашивал, слушал, снова спорил.
Так продолжалось много лет.
А в тот последний раз я молчала. Мы говорили недолго и тихо. О том, что значит быть гагаузами. О необходимости рассказать о себе миру. Сделать что-то настоящее для языка, истории, культуры, народа, родного края.
Он говорил… я слушала. Это уже не было ни лекцией, ни очередным доказательством его правоты. Не пафос. Не завещание. Просьба.
Я не возразила ему ни разу.
Все наши баталии остались за порогом этой комнаты. Уходила я в слезах, уже понимая, какая величина угасает…
Дионис Николаевич Танасоглу ушёл из жизни 23 августа 2006 года. До конца думая о своём народе.
КУРАТОР, МАСТЕР, МАКСИМАЛИСТ
Я узнала его в Кишинёвском институте искусств имени Г. Музическу, где он преподавал и был моим куратором.
Вокруг него всегда собиралась гагаузская молодёжь. Он словно стягивал нас к себе. Мы читали стихи на родном языке, пели песни, говорили о культуре, ставили спектакли в студенческих аудиториях. И тогда ещё не до конца понимали, что участвуем в гораздо большем процессе: гагаузская культура, веками жившая прежде всего в семье, песне, обряде и устном слове, осваивала профессиональную сцену.
Дионис Николаевич писал пьесы, работал с актёрами, режиссировал спектакли.
Я получила роль в его музыкально-поэтической драме «Оглан и Лянка». Лянку играла моя подруга из Вулканешт Любовь Брума — мудрая, спокойная, обаятельная, рачительная. Настоящая гагаузская женщина. Именно такая, наверное, и была ему нужна.
Люба стала его музой, а потом женой. Она умела создавать вокруг него ту самую тишину, без которой большой человек часто не может сделать ничего большого. Держала на себе повседневную жизнь, пока он писал, сочинял, записывал, спорил, требовал, придумывал очередное невозможное дело и заставлял окружающих поверить, что оно возможно.
Моим партнёром по сцене был Степан Курудимов — тогда студент консерватории, впоследствии известный оперный певец. Мы со Степаном и все остальные играли свои роли, выполняли указания Мастера. Но рядом с ним неизбежно возникало ощущение, что главный план всё равно занимает он. Не потому, что требовал света рампы. Просто масштаб личности плохо помещается на втором плане.
Статный, красивый, с холодноватым пристальным взглядом и почти непоколебимой уверенностью в собственной правоте. Сложный. Доминантный. Требовательный. Максималист. И до костного мозга гагауз. Это было главным.
С сородичами он принципиально говорил только по-гагаузски. Любил и исполнял гагаузскую музыку. Знал обычаи, фольклор, старое слово. Для него гагаузскость не была праздничным костюмом, который достают к фестивалю. Он в ней жил. Не на показ. По внутренней необходимости.
«Киши лафындан, ёкюз бойнузундан тутулур», — любил он повторять. Человека держат за слово, а быка — за рога. И сам держался за своё слово крепко. А нас держал за долг перед собственным народом.
СКРИПКА И СЛОВО
Дионис Танасоглу родился 7 июля 1922 года в Кириет-Лунге.
Он вырос в семье, где образование и родное слово имели особую цену. Его отец, Николай Георгиевич Танасоглу, был педагогом и просветителем, интересовался народной культурой, собирал и сохранял гагаузское слово. А мать потерял рано. Наверное, поэтому её портрет, который я столько раз видела в его кабинете, значил для него гораздо больше, чем просто семейная фотография.
Он вообще умел хранить. Лица. Слова. Мелодии. Память. И в этом, наверное, был один из главных смыслов всей его жизни. Музыка вошла в неё рано.
Дионис Танасоглу играл на скрипке, прекрасно чувствовал мелодию, знал народную песню не как собиратель со стороны, а как человек, выросший внутри этой культуры. Это оказалось бесценным. Он записывал гагаузские песни, работал с народной музыкой, переносил на нотную бумагу то, что прежде передавалось от голоса к голосу.
Сегодня легко произнести: «сохранять фольклор».
А тогда это означало услышать старую песню и понять: если сейчас её не записать, завтра её, возможно, уже никто не споёт. Так спасают не музыку. Так спасают память. Так спасают народ.
БУКВЫ ДЛЯ РОДНОГО СЛОВА
Есть вещи, которые сегодняшнему поколению трудно представить.
Жить на своём языке — и почти не иметь возможности читать на нём книги. Слышать этот язык от матери. Петь на нём. Шутить. Спорить. Любить. Оплакивать умерших. Рассказывать детям сказки. И не видеть родное слово на книжной странице.
В 1950-е годы началась работа над современной гагаузской письменностью на основе кириллицы. Дионис Танасоглу был одним из тех, кто стоял у её истоков. Не один. И это важно отметить. Гагаузская письменность создавалась усилиями нескольких просветителей и специалистов. Но роль Танасоглу в этом деле была огромной.
30 июля 1957 года была официально утверждена гагаузская письменность.
И началась другая эпоха. Нужно было не просто получить буквы. Нужно было научить людей ими пользоваться. Создавать учебные тексты. Готовить преподавателей. Печатать книги. Превращать язык, столетиями живший прежде всего устно, в язык литературы и образования. Танасоглу включился в эту работу со своей обычной неукротимостью.
В 1959 году вышел сборник «Буджактан сесляр» — «Буджакские голоса».
Само название мне кажется удивительно точным. Буджак наконец заговорил со страницы. Не чужим голосом. Своим.
Позднее Танасоглу много работал для гагаузской сцены, фольклорных коллективов, писал песни, создавал литературные произведения, занимался культурой профессионально и страстно.
Ему мало было любить народ. Народ, по его убеждению, должен был научиться говорить о себе сам.
«УЗУН КЕРВАН»
В 1985 году вышел «Узун Керван» — «Длинный караван», первый роман на гагаузском языке.
Сам факт его появления имел значение, которое сегодня трудно почувствовать в полной мере. До него ещё можно было спросить: «А способен ли вообще гагаузский язык стать языком большого литературного полотна?» Не песни. Не короткого стихотворения. Не фольклорной записи. Романа. С характерами, историей, конфликтами, человеческими судьбами, размышлениями.
Танасоглу ответил не спором. Книгой.
«Узун Керван» провёл героев через разные времена и пространства, через движение народа к бессарабской земле, через память о дорогах, потерях и поиске дома.
Можно спорить о литературной манере. О трактовках истории. О характерах. О чём угодно. Но после выхода этого романа уже невозможно было сказать, что на гагаузском языке нельзя написать большую прозу.
Можно. И она лежит перед вами.
Для такого человека, как Танасоглу, наверное, это и было самым убедительным аргументом.
КОМРАТСКИЙ ИЗЛОМ
И здесь проявился весь его твёрдый характер.
Он хотел видеть университет не просто ещё одним высшим учебным заведением. Он мечтал о центре формирования национальной интеллигенции. Чтобы здесь растили собственных актёров, музыкантов, режиссёров, педагогов. Чтобы национальная культура была не приложением к образовательному процессу, а его живой частью.
Он никогда не умел хотеть понемногу.
Если язык — то живой. Если культура — то профессиональная. Если университет — то настоящий центр духовной жизни народа. Максималист. Упрямец. Убеждённый гагауз. Человек, который видел вершину и страшно сердился, когда остальные предлагали удобно устроиться где-нибудь на середине горы.
Наверное, именно поэтому с ним было непросто. Он шёл напролом. Не всегда выбирал дипломатические слова. Не всегда умел ждать. Не всегда замечал, что окружающие просто не выдерживают предложенного им темпа. Ему казалось очевидным: прежде всего нужно спасать и развивать гагаузский язык, культуру, образование.
Другие смотрели на это иначе. Возникали конфликты. Разногласия. Обиды. Упрёки в лицо и за спиной. На него написали жалобу. В конце концов он покинул университет.
Я не хочу сегодня судить, кто тогда был прав, кто виноват и кто кому чего не простил. Это работа историков. Я очеркист. Я пишу о том, что видела в человеке.
А видела я боль. Для Диониса Танасоглу это была не просто должность. Он пришёл туда с мечтой. Много работал. И уходил с чувством, что не успел сделать того, ради чего пришёл.
Несбывшиеся замыслы ранили его сильнее всего. Потому что маленьких замыслов у него просто не было.
И факт непонимания коллег, современников, гагаузов. Он делал всё, чтобы развивать язык и укреплять место гагаузов в межэтническом сообществе. В мировом, культурном, человеческом. Он знал свою правду и верил в свой путь. И не понял, почему другие поступали иначе.
Из Комрата он уехал в душевном изломе, с обидой, печалью.
ТИШИНА
И вот снова тот кабинет.
Портрет матери. Книги. Скрипка. Мастер лежит. Мы не спорим. Он говорит тихо. Не читает лекцию. Не поучает. Не давит. Просит.
Быть гагаузами. Не стесняться самих себя. Рассказать миру о гагаузах. Сделать что-нибудь настоящее для языка, культуры, истории, своего народа.
Я слушаю. И впервые за все наши годы не возражаю.
«Яшлы адамын сёзюня тутун», — говорит гагаузская мудрость. Держись за слово старшего.
Держусь.
Сегодня имя Диониса Танасоглу носит Гагаузский Национальный театр в Чадыр-Лунге. Его помнят в родном Кириет-Лунге. В 2022 году, когда исполнилось сто лет со дня его рождения, в Гагаузии вновь много говорили о его наследии.
Но для меня он не название на фасаде. Он — человек. Пытливый взгляд. Певучий голос. Скрипка в руках. Спор, от которого трещат стены. Люба Брума в роли Лянки. Степан Курудимов рядом на сцене. Стопки книг. Его национальное упрямство. Яркий максимализм. И любимый гагаузский язык, на который он переходил так естественно, словно другого способа разговаривать просто не существовало.
Он был непростым. Первенствовал. Насаждал. Мог не внять чужим аргументам. Порой удивлял категоричностью. Но разве большие люди обязаны быть удобными?
Дионис Танасоглу удобным не был никогда. Зато он принадлежал своему народу без остатка. Стоял у истоков современной письменности. Доказывал возможности литературного гагаузского языка. Создавал театр. Записывал музыку. Готовил учителей. Собирал вокруг себя молодых. Учил. Требовал. Будил. Иногда выводил из себя. Но заставлял думать о том, кто мы и что оставим после себя.
Он никогда не стеснялся говорить на гагаузском языке. Пел, читал стихи, играл на скрипке. Уговаривать не надо было.
Не спекулировал мнением, не угождал, не пресмыкался. Верил, любил, работал во имя своего народа — беззаветно, бесконечно, безрассудно. Был всегда самим собой. И уважал за это других.
Самый гагаузский гагауз из всех, кого я знала.
Это не похвала. Это констатация.
Он верил: в языке народа живёт правда. Что в его традициях — душа. В истории — память.
А его собственная правда была удивительно простой:
МЫ ЕСТЬ.
И мы должны об этом сказать.
Своим языком.
Своими буквами.
Своим голосом.
Своим сердцем.
Я ГОВОРЮ.
